Entry tags:

поэзия, русский дух, русское

Ода Колчаку

Выпускник Морского кадетского корпуса. Вице-адмирал и Верховный правитель России с диктаторскими полномочиями. Воин и ученый, полярный исследователь, о научной деятельности которого говорят так:

"С моей точки зрения, Колчак был прирожденным ученым. 50 лет назад, когда я пришел в музей, мы с коллегами-палеонтологами работали с коллекциями, привезенными Колчаком. Они и теперь безупречны - четкая систематизация, огромный, блестяще сформированный научный аппарат. Я был связан с членами Географического общества, и они даже в советское время с благоговением говорили об этой его деятельности" - заместитель директора Иркутского областного краеведческого музея Владимир Свинин.

Помимо научной деятельности, защищал Родину на морях и на суше в Русско-Японскую, во Вторую Отечественную. Наградное золотое оружие "За храбрость", которое в дни развала потребовали сдать взбунтовавшиеся матросы, он выбросил за борт со словами: "море мне его дало, морю и возвращаю".
Возглавил Русское государство в самый тяжелый его час, когда все малодушно отступили, включая государя. Бесстрашно пытался спасти его от крушения, понимая, чем это для него кончится в случае поражения. Но проиграл, был всеми предан и мужественно встретил смерть не в уютном Париже, сетуя за мемуарами о коварстве большевиков, а в Сибири, в лютый даже по сибирским меркам мороз, под дулами револьверов, в устье реки Ушаковки при впадении в Ангару. Он все это знал и незадолго до предательства сказал жене Анне Тимирёвой:

Иуды встанут в очередь, чтобы предать меня

Расстрел был по-большевистски тайный и подлый, без суда и следствия и, как водится, с трусливой сопровождающей телеграммкой вождя:

Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин.
Беретесь ли сделать apxинадежнo?

Тело сбросили в ледяную купель, и вода навсегда упокоила своего моряка. И даже после смерти враги не оставили его в покое - десятки лет клеветы и хулы. Только сегодня светлое имя адмирала возвращается к нам.
Во времена застоя, еще задолго до того, как на месте расстрела поставили крест, на одном из прибрежных камней красовался стих неизвестного автора:

Стоит адмирал у замерзшей купели
На небе февральском сияет звезда
Еще не отдали команды расстрельной
Сурово и твердо лицо Колчака

<...>

Замерзший Иркутск, Ангара под ногами
Тревожно гудят поезда вдалеке
Расстрелян Колчак, но останется с нами
А тело досталось холодной реке

Любимая женщина адмирала, Анна Васильевна Тимирёва, добровольно разделила крест мужа на долгие 40 лет, пережила расстрел сына, аресты и ссылки в 1920, 1921, 1922, 1925, 1935, 1938 и 1949 годах, реабилитирована только в марте 1960 года, за 15 лет до смерти. Не имея даже могилы дорогого человека, она оставила в память о нем и о том времени прекрасные стихи, светлые, грустные и очень русские.

Над городом сон, над полями тьма. Но жизнью ночною живёт тюрьма. До света огни в коридорах горят. До света ходят, ключи звенят. Окно открывается – там и тут – И сонные люди с постелей встают. И за спину руки, походкой раба, Идут туда, где ждет их судьба. Где жизнь, и работа, и каждая связь Разбиты, оплеваны, втоптаны в грязь... 1938	Уходили бабы по обетам От горшков, ухватов и печей По дорогам ласкового лета К золотым крестам монастырей. Шли в лаптях, с котомкой за плечами И с краюхой хлеба в дальний путь Степью и дремучими лесами Вольной жизнью глубоко вздохнуть. Утешенье вымолить у Бога, О нехитром счастье попросить. Далека нелегкая дорога - Тянется, как от кудели нить. А вернувшись, долго вспоминали, Будто с плеч свалили целый пуд, Будто легче стали все печали И отрадней самый тяжкий труд.
* * * Наперекор тюрьме и горю, Утратам, смерти, седине К ночному северному морю Все возвращаюсь я во сне. Встают и движутся туманы В рассвете золотой зари Туда, под старые каштаны, Где о любви ты говорил... Где, жизни сдав себя на милость, На крестный путь ступила я И где навек переломилась Судьба печальная моя! 1938	* * * Под старость лет, придя к долготерпенью И все простив неласковой судьбе, Всем сердцем полюби и помышленьем Клочок земли, доверенный тебе. И вновь тебе откроются забавы, Которым прежде даже не был рад: В росе по утру ласковые травы, В пролет террасы золотой закат... И чтобы каждый день твой был отмечен Крупинкой радости, хоть самою простой, Событьем станет, радостным, как встреча, Цветенье роз, посаженных тобой. Июнь 1957
* * * Над головой сосновый бор Шумит, внимательный и строгий, И игол шелковый ковер Босые чуть щекочет ноги. Здесь хорошо бродить, искать Грибы в медлительной забаве И понемногу забывать О страсти, радости и славе. И, сердцем погружаясь в тьму, Не бредить счастьем и свободой, И встретить старости зиму С холодной ясностью природы.	* * * Какая нежность беспредельная В сухой степи осенним днем! Сияют краски акварельные Последним гаснущим огнем. Дороги ровные укатаны, Атласом лоснится трава. Улыбка солнца незакатная Ласкает, как любви слова. А складки сопок золотистые Лазурью заливает тень, И просит сердце, чтобы выстоял Весь до конца погожий день. Чтоб меж холмами и низинами, Где выступает соль, как снег, Идти весь день дорогой длинною, Не зная, где найдешь ночлег. Чтоб было все легко и молодо, Как сопок голубая мгла. И чтобы ночь под звездным пологом Была спокойна и тепла.
* * * Я крепко сплю теперь; не жду за воротами, Когда в урочный час За поворотом в лес вдруг грянет бубенцами Почтовый тарантас. На самом дне души, похоронив тревогу, Живу, и дни идут, И с каждым днем трудней размытая дорога, И все чернее пруд. У этих серых дней душа моя во власти, У осени в плену. И кажется порой, что даже грез о счастье Я больше не верну.	* * * Передо мной, не в маршальском мундире, Каким для всех запечатлен на век, А в чем-нибудь помягче и пошире, По вечерам один в своей квартире Такой усталый старый человек. Весь день он был натянут, как струна, И каждый шаг ему давался с бою, И вот теперь настала тишина, Но нет ему отрады и покою. Приходит он, из тайников стола Достанет сверток с снимками рентгена И смотрит, как на них густеет мгла В растущих пятнах гибельного тлена, И знает, что ничем нельзя помочь - Ни золотом, ни знанием, ни славой, - Что он совсем один с своей державой И что идет ему навстречу ночь.
* * * Полвека не могу принять, Ничем нельзя помочь, И все уходишь ты опять В ту роковую ночь. А я осуждена идти, Пока не минет срок, И перепутаны пути Исхоженных дорог. Но если я еще жива, Наперекор судьбе, То только как любовь твоя И память о тебе.	* * * И каждый год Седьмого февраля Одна с упорной памятью моей Твою опять встречаю годовщину. А тех, кто знал тебя, - давно уж нет, А те, кто живы, - все давно забыли. И этот, для меня тягчайший, день - Для них такой же, как и все, - Оторванный листок календаря. 1969

Памятники преходящи и, увы, зависят от настроений толпы. Лучшей памяти человеку, чем стихи, по-моему не бывает.